"Slather On The Honey" - дебютный альбом торонтского проекта Clothesline From Hell, где "звучание интимности сталкивается с дисторшном": песни рождаются из iPhone‑эскизов и вырастают в многослойные инди‑рок/инди‑поп композиции с влияниями Elliott Smith, Nirvana и Nine Inch Nails. Темпы смещаются без предупреждения, припевы вспыхивают один раз и исчезают, а гитары, вокал, барабаны и струнные собираются в живой и хрупкий, но по‑аренному масштабный звук о разбитых обещаниях, устойчивости и поиске собственного голоса.
"Slather On The Honey" Clothesline From Hell - тот редкий дебют, который сразу предъявляет не только набор удачных песен, но и полноценную художественную позицию, ощущение уже сложившегося, пусть и хрупкого мира. За этим названием, позаимствованным из случайной реплики в телешоу - "они намазывают мёд только затем, чтобы слизать его обратно" - стоит опыт человека, прошедшего через обещания и разочарования музыкальной индустрии, через ободряющие письма, которые вдруг перестают приходить, через внезапно сдувшиеся "перспективные" сделки. Здесь нет громких манифестов, нет демонстративной мести системе, зато есть другое: собранная по кусочкам честная пластинка, написанная "в тени разочарования", как аккуратно формулирует пресс‑релиз, - альбом, где хрупкость и масштаб, сарказм и растерянность, абразивный звук и почти интимный шёпот не взаимно исключают, а дополняют друг друга.
Clothesline From Hell - сольной проект торонтского мультиинструменталиста Адама Лафрамбуаза, который привычно писал песни в группах, где для них "не находилось места", пока не начал делать всё сам, буквально с телефона. Его ранние записи жили на кассетах, продавались по пять долларов на концертах и представляли собой "глорифицированные демки" - наброски в странных строях, полуручные, полусонные, с ощутимым ощущением закрытого, почти камерного пространства. "Slather On The Honey" возникает как кульминация этого долгого подпольного пути: Адам по‑прежнему начинает с iPhone‑черновика, но теперь вокруг него выстраивается полноформатный, многослойный мир - с барабанами, струнами, дополнительными гитарами, басом и синтами, записанными вместе с соратниками, и со сведением, доверенным Ларсу Сталфорсу и мастерингу Руарьи О'Флаэрти. В результате рождается дебют, который, по формулировке одного из релизов, "обнимает противоречие: он и хрупкий, и раздутый до размеров арены, и злой, и смешной, липкий от осевших на нём невыполненных обещаний".
Звуковая палитра альбома держится на аккуратном, почти задыхательном вокале Лафрамбуаза, который критикуют и хвалят одновременно за его "заднегортанное" дыхание и уязвимость в духе Эллиота Смита. Голос чаще всего звучит так, будто записан на расстоянии вытянутой руки - не театральный, не "роковый", а как интонация человека, который разговаривает с самим собой в комнате и внезапно допускает туда слушателя. Под ним - сложные, но не нагло выпяченные ударные, часто построенные на драм‑машине, и очень характерные акустические гитары, живущие где‑то между фолковой мягкостью и угловатой непредсказуемостью мат‑рока. Архiteg удачно пишет о том, что эти гитары будто гуляют по траектории между тёплым фолком и забитым дробями math‑роком, но в итоге вырастают в нечто третье, узнаваемо "его". Даже там, где вступают более жёсткие электрогитары и синтетические слои, первыми мы воспринимаем именно голос и дерево струны - это тот случай, когда максимализм искажения строится поверх радикально интимной основы.
Жанрово "Slather On The Honey" существует в стыке инди‑попа и экспериментального псих‑рока, с ощутимыми вспышками эмо, трип‑хоповой вязкости и структурной смелости, родственной мат‑року. Влиятельные ориентиры не скрываются: критики прямо проводят линии к Эллиоту Смиту, Nirvana, Nine Inch Nails и Radiohead - от уязвимого тенора и тонких акустических линий до зубастых гитар и чуть механистической тревоги в ритмике и фактуре. Но важно, что Лафрамбуаз не превращает эти отсылки в коллекцию цитат; его песни ощущаются как живой организм, в котором все эти голоса растворены, а не пришиты поверх. NME называл альбом "бурлящим неожиданными вкусами", подчёркивая, что эмоциональный тон здесь постоянно сдвигается, но не разваливается на стилистический коллаж - скорее напоминает день, где тревога, юмор и вдохновение сменяют друг друга так быстро, что уже не получается их раскладывать по полкам. Architeg, в свою очередь, описывает пластинку как "лаконичный альбом жанровых сюрпризов", идеально вписанный в нынешнюю культурную реальность, привыкшую к "прекрасному хаосу" - к беззастенчивому смешению искренности и постмодернистской иронии.
Структурно песни на "Slather On The Honey" ведут себя так, словно внятные формы им по умолчанию не запрещены, но в любой момент могут быть подорваны изнутри. Темпы смещаются без предупредительных знаков, песни разворачивают крюки посреди куплета, а припевы способны появиться один раз, обозначить вершину эмоциональной дуги - и исчезнуть навсегда. Killbeat подчёркивает эту непредсказуемость как ключевую черту: записи строятся на интуитивных поворотах, и даже там, где намечается классическая схема куплет‑припев, Лафрамбуаз предпочитает её чуть перекосить, добавить шов, через который вдруг просачивается шум, резкий переход или новая линия вокала. Это не эксцентричность ради маски; альбом действительно "звучит интимностью, сталкивающейся с дисторшном", и это столкновение происходит именно в формах - в том, как трек сначала обнимает слушателя, а затем подсаживает на незаметное беспокойство, ломая ожидание привычного драйва или разрядки.
Отдельные треки уже сейчас выглядят как опорные точки этого мира. Открывающий, одноимённый "Slather On The Honey" критики описывают как "рокотящий, почти Radiohead‑подобный" трек, где с первых секунд задаётся сочетание плотного грува и мерцающих, нервных гитар. Это своего рода ключ: здесь и тёплый, чуть выцветший вокал, и накатывающие, как прилив, гитарные волны, и лёгкое ощущение тумана, в котором мелодия то приближается, то уходит на задний план. "Drug Of Choice" показывает другую грань - более замедленную, пьяную трип‑хоповую походку, где фортепиано и более деликатные звуки противостоят внутренней тревоге аранжировки. Здесь хорошо слышно участие Мэтта Тавареса: пиано и синты "режут" сквозь беспокойные гитарные слои, а текст и интонация обыгрывают тему зависимости не как морализаторский тезис, а как состояние затянувшегося, но странным образом уютного тумана.
"Whoever You Are..." в обзорах часто называют шугейз‑мгновением альбома: трек, где вроде бы привычная мягкость и лиричность Лафрамбуаза обволакивается слоем шумовых, чуть размытых гитар, превращаясь в нечто между пост‑роковой медитацией и эмо‑исповедью. Архiteg сравнивает его с десертом, глазурованным до блеска: поверх нежной основы здесь лежат яркие, чуть приторные линии - синтовые или гитарные, и в этой "сладости" отчётливо чувствуется привкус чего‑то обжигающего. "Play Me, Annie" звучит почти как "чистый HD‑вариант" псих‑попа: кристально ясные гитарные октавы, прилипчивые вокальные линии, прозрачный, как стекло, микс, в котором слышно каждое движение медиатора. Song Bar, обращая внимание на этот трек и на "Truest Sound" как на вершины альбома, подчёркивает, что при всей густоте влияний именно динамика и изобретательность звука производят главное впечатление.
Финальный "Truest Sound" критики выделяют особой строкой: североамериканские издания уже до выхода альбома писали о нём как о самостоятельном заявлении, а Northern Transmissions подчёркивает его почти обнажённый, акустический характер. На фоне предыдущих звуковых бурь именно эта песня с её тихой, почти шепчущей интонацией и минималистским оформлением работает как точка кристаллизации всего альбома: после слоёв шума, после структурных зигзагов и эмоциональных бросков он остаётся один на один с голосом и гитарой. Это тот самый "истинный звук", о котором говорит название, - момент, когда вокруг больше нечем прикрываться, когда остаётся не индустрия, не жанровые игры, а голос человека, который пережил очень конкретное разочарование и смог перевести его на язык песен.
Лирика Лафрамбуаза намеренно уходит от прямых объяснений. Пресс‑релизы подчёркивают, что он пишет быстро, инстинктивно, "опираясь не на подробное описание, а на звук и образ", и это слышно: строки здесь живут как фрагменты внутреннего монолога, как обрывки мыслей, пойманные до того, как они успели стать "официальной версией событий". В отличие от многих современников, которые превращают свои переживания в чуть ли не отчёт по пунктам, Clothesline From Hell оставляет пространство недосказанности - рифмует звук, интонацию и образ так, что слушатель скорее чувствует, чем "понимает" историю. В одном куплете слышится фрустрация, в другом - сухой юмор, в третьем - почти беззащитная просьба быть услышанным, и всё это произносит один и тот же голос, не пытающийся выбрать для себя единственную маску.
На уровне общей эмоциональной тональности альбом всё время балансирует на грани: это не depressing‑пластинка, которая тянет в яму, но и не утешительный инди‑саундтрек к прогулке с кофе навынос. "Slather On The Honey" требует включённости; он не предназначен для того, чтобы растворяться фоном - та самая многослойность, за которую его хвалят критики, одновременно превращается в испытание для тех, кто привык к более прямолинейному попу. NME, поставив альбому четыре звезды из пяти, описывает его как работу, "тихо фиксирующую эмоциональные сдвиги" нашего времени, - пластинку, где хрупкость не маскируется под сверхсилу, но и не растворяется в жалобности. Архiteg делает акцент на том, как удаётся совместить доступность с "дикой, интуитивной сложностью": эти песни можно любить за мелодии, но настоящие крючки прячутся в переходах, шумовых вспышках, странных мостиках и исчезающих припевных линиях.
Если попробовать взглянуть на "Slather On The Honey" как на жест в контексте 2026 года, становится ясно, почему вокруг него так быстро образовался маленький, но заметный консенсус. Мы живём в эпоху, когда радикальная жанровая чистота мало кого интересует, а эмоциональная однолинейность воспринимается как неискренность - и альбом Clothesline From Hell попадает ровно в эту точку: он одновременно инди‑поп и псих‑рок, эмо и трип‑хоп, честная исповедь и слегка скептическое переосмысление собственного места в индустрии. Это дебют, который, по сути, не даёт простых обещаний - ни себе, ни слушателю, - но зато очень убедительно показывает, что из обломков сорванных договоров и замороженных карьерных планов можно собрать не только цинизм, но и удивительно живую, рискованную музыку. В этом смысле "Slather On The Honey" - не просто удачный первый альбом, а симптом того, как сегодня может звучать независимый артист, выбравший путь медленного, почти кустарного строительства собственного мира.
"Slather On The Honey" Clothesline From Hell - тот редкий дебют, который сразу предъявляет не только набор удачных песен, но и полноценную художественную позицию, ощущение уже сложившегося, пусть и хрупкого мира. За этим названием, позаимствованным из случайной реплики в телешоу - "они намазывают мёд только затем, чтобы слизать его обратно" - стоит опыт человека, прошедшего через обещания и разочарования музыкальной индустрии, через ободряющие письма, которые вдруг перестают приходить, через внезапно сдувшиеся "перспективные" сделки. Здесь нет громких манифестов, нет демонстративной мести системе, зато есть другое: собранная по кусочкам честная пластинка, написанная "в тени разочарования", как аккуратно формулирует пресс‑релиз, - альбом, где хрупкость и масштаб, сарказм и растерянность, абразивный звук и почти интимный шёпот не взаимно исключают, а дополняют друг друга.
Clothesline From Hell - сольной проект торонтского мультиинструменталиста Адама Лафрамбуаза, который привычно писал песни в группах, где для них "не находилось места", пока не начал делать всё сам, буквально с телефона. Его ранние записи жили на кассетах, продавались по пять долларов на концертах и представляли собой "глорифицированные демки" - наброски в странных строях, полуручные, полусонные, с ощутимым ощущением закрытого, почти камерного пространства. "Slather On The Honey" возникает как кульминация этого долгого подпольного пути: Адам по‑прежнему начинает с iPhone‑черновика, но теперь вокруг него выстраивается полноформатный, многослойный мир - с барабанами, струнами, дополнительными гитарами, басом и синтами, записанными вместе с соратниками, и со сведением, доверенным Ларсу Сталфорсу и мастерингу Руарьи О'Флаэрти. В результате рождается дебют, который, по формулировке одного из релизов, "обнимает противоречие: он и хрупкий, и раздутый до размеров арены, и злой, и смешной, липкий от осевших на нём невыполненных обещаний".
Звуковая палитра альбома держится на аккуратном, почти задыхательном вокале Лафрамбуаза, который критикуют и хвалят одновременно за его "заднегортанное" дыхание и уязвимость в духе Эллиота Смита. Голос чаще всего звучит так, будто записан на расстоянии вытянутой руки - не театральный, не "роковый", а как интонация человека, который разговаривает с самим собой в комнате и внезапно допускает туда слушателя. Под ним - сложные, но не нагло выпяченные ударные, часто построенные на драм‑машине, и очень характерные акустические гитары, живущие где‑то между фолковой мягкостью и угловатой непредсказуемостью мат‑рока. Архiteg удачно пишет о том, что эти гитары будто гуляют по траектории между тёплым фолком и забитым дробями math‑роком, но в итоге вырастают в нечто третье, узнаваемо "его". Даже там, где вступают более жёсткие электрогитары и синтетические слои, первыми мы воспринимаем именно голос и дерево струны - это тот случай, когда максимализм искажения строится поверх радикально интимной основы.
Жанрово "Slather On The Honey" существует в стыке инди‑попа и экспериментального псих‑рока, с ощутимыми вспышками эмо, трип‑хоповой вязкости и структурной смелости, родственной мат‑року. Влиятельные ориентиры не скрываются: критики прямо проводят линии к Эллиоту Смиту, Nirvana, Nine Inch Nails и Radiohead - от уязвимого тенора и тонких акустических линий до зубастых гитар и чуть механистической тревоги в ритмике и фактуре. Но важно, что Лафрамбуаз не превращает эти отсылки в коллекцию цитат; его песни ощущаются как живой организм, в котором все эти голоса растворены, а не пришиты поверх. NME называл альбом "бурлящим неожиданными вкусами", подчёркивая, что эмоциональный тон здесь постоянно сдвигается, но не разваливается на стилистический коллаж - скорее напоминает день, где тревога, юмор и вдохновение сменяют друг друга так быстро, что уже не получается их раскладывать по полкам. Architeg, в свою очередь, описывает пластинку как "лаконичный альбом жанровых сюрпризов", идеально вписанный в нынешнюю культурную реальность, привыкшую к "прекрасному хаосу" - к беззастенчивому смешению искренности и постмодернистской иронии.
Структурно песни на "Slather On The Honey" ведут себя так, словно внятные формы им по умолчанию не запрещены, но в любой момент могут быть подорваны изнутри. Темпы смещаются без предупредительных знаков, песни разворачивают крюки посреди куплета, а припевы способны появиться один раз, обозначить вершину эмоциональной дуги - и исчезнуть навсегда. Killbeat подчёркивает эту непредсказуемость как ключевую черту: записи строятся на интуитивных поворотах, и даже там, где намечается классическая схема куплет‑припев, Лафрамбуаз предпочитает её чуть перекосить, добавить шов, через который вдруг просачивается шум, резкий переход или новая линия вокала. Это не эксцентричность ради маски; альбом действительно "звучит интимностью, сталкивающейся с дисторшном", и это столкновение происходит именно в формах - в том, как трек сначала обнимает слушателя, а затем подсаживает на незаметное беспокойство, ломая ожидание привычного драйва или разрядки.
Отдельные треки уже сейчас выглядят как опорные точки этого мира. Открывающий, одноимённый "Slather On The Honey" критики описывают как "рокотящий, почти Radiohead‑подобный" трек, где с первых секунд задаётся сочетание плотного грува и мерцающих, нервных гитар. Это своего рода ключ: здесь и тёплый, чуть выцветший вокал, и накатывающие, как прилив, гитарные волны, и лёгкое ощущение тумана, в котором мелодия то приближается, то уходит на задний план. "Drug Of Choice" показывает другую грань - более замедленную, пьяную трип‑хоповую походку, где фортепиано и более деликатные звуки противостоят внутренней тревоге аранжировки. Здесь хорошо слышно участие Мэтта Тавареса: пиано и синты "режут" сквозь беспокойные гитарные слои, а текст и интонация обыгрывают тему зависимости не как морализаторский тезис, а как состояние затянувшегося, но странным образом уютного тумана.
"Whoever You Are..." в обзорах часто называют шугейз‑мгновением альбома: трек, где вроде бы привычная мягкость и лиричность Лафрамбуаза обволакивается слоем шумовых, чуть размытых гитар, превращаясь в нечто между пост‑роковой медитацией и эмо‑исповедью. Архiteg сравнивает его с десертом, глазурованным до блеска: поверх нежной основы здесь лежат яркие, чуть приторные линии - синтовые или гитарные, и в этой "сладости" отчётливо чувствуется привкус чего‑то обжигающего. "Play Me, Annie" звучит почти как "чистый HD‑вариант" псих‑попа: кристально ясные гитарные октавы, прилипчивые вокальные линии, прозрачный, как стекло, микс, в котором слышно каждое движение медиатора. Song Bar, обращая внимание на этот трек и на "Truest Sound" как на вершины альбома, подчёркивает, что при всей густоте влияний именно динамика и изобретательность звука производят главное впечатление.
Финальный "Truest Sound" критики выделяют особой строкой: североамериканские издания уже до выхода альбома писали о нём как о самостоятельном заявлении, а Northern Transmissions подчёркивает его почти обнажённый, акустический характер. На фоне предыдущих звуковых бурь именно эта песня с её тихой, почти шепчущей интонацией и минималистским оформлением работает как точка кристаллизации всего альбома: после слоёв шума, после структурных зигзагов и эмоциональных бросков он остаётся один на один с голосом и гитарой. Это тот самый "истинный звук", о котором говорит название, - момент, когда вокруг больше нечем прикрываться, когда остаётся не индустрия, не жанровые игры, а голос человека, который пережил очень конкретное разочарование и смог перевести его на язык песен.
Лирика Лафрамбуаза намеренно уходит от прямых объяснений. Пресс‑релизы подчёркивают, что он пишет быстро, инстинктивно, "опираясь не на подробное описание, а на звук и образ", и это слышно: строки здесь живут как фрагменты внутреннего монолога, как обрывки мыслей, пойманные до того, как они успели стать "официальной версией событий". В отличие от многих современников, которые превращают свои переживания в чуть ли не отчёт по пунктам, Clothesline From Hell оставляет пространство недосказанности - рифмует звук, интонацию и образ так, что слушатель скорее чувствует, чем "понимает" историю. В одном куплете слышится фрустрация, в другом - сухой юмор, в третьем - почти беззащитная просьба быть услышанным, и всё это произносит один и тот же голос, не пытающийся выбрать для себя единственную маску.
На уровне общей эмоциональной тональности альбом всё время балансирует на грани: это не depressing‑пластинка, которая тянет в яму, но и не утешительный инди‑саундтрек к прогулке с кофе навынос. "Slather On The Honey" требует включённости; он не предназначен для того, чтобы растворяться фоном - та самая многослойность, за которую его хвалят критики, одновременно превращается в испытание для тех, кто привык к более прямолинейному попу. NME, поставив альбому четыре звезды из пяти, описывает его как работу, "тихо фиксирующую эмоциональные сдвиги" нашего времени, - пластинку, где хрупкость не маскируется под сверхсилу, но и не растворяется в жалобности. Архiteg делает акцент на том, как удаётся совместить доступность с "дикой, интуитивной сложностью": эти песни можно любить за мелодии, но настоящие крючки прячутся в переходах, шумовых вспышках, странных мостиках и исчезающих припевных линиях.
Если попробовать взглянуть на "Slather On The Honey" как на жест в контексте 2026 года, становится ясно, почему вокруг него так быстро образовался маленький, но заметный консенсус. Мы живём в эпоху, когда радикальная жанровая чистота мало кого интересует, а эмоциональная однолинейность воспринимается как неискренность - и альбом Clothesline From Hell попадает ровно в эту точку: он одновременно инди‑поп и псих‑рок, эмо и трип‑хоп, честная исповедь и слегка скептическое переосмысление собственного места в индустрии. Это дебют, который, по сути, не даёт простых обещаний - ни себе, ни слушателю, - но зато очень убедительно показывает, что из обломков сорванных договоров и замороженных карьерных планов можно собрать не только цинизм, но и удивительно живую, рискованную музыку. В этом смысле "Slather On The Honey" - не просто удачный первый альбом, а симптом того, как сегодня может звучать независимый артист, выбравший путь медленного, почти кустарного строительства собственного мира.
